Очерки старомосковского быта

Мы часто говорим «времена Чехова» или «времена Льва Толстого», но вкладываем в эти слова преимущественно наше книжное, умозрительное представление. Воздух этого недавнего времени, самая его окраска, его характер, слагавшийся из неисчислимых черт, — все это почти потеряно для нас. Новое поколение уже не может ощутить чеховское время, как нечто совершенно конкретное. В качестве свидетельств об этом времени остались искусство, история, комплекты старых газет, воспоминания и редкие, дожившие до наших дней его представители.

Сухаревский рынок

Сухаревка — дочь войны. Смоленский рынок — сын чумы. Он старше Сухаревки на 35 лет. Он родился в 1777 году. После московской чумы последовал приказ властей продавать подержанные вещи исключительно на Смоленском рынке и то только по воскресеньям во избежание разнесения заразы. После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву москвичи и начали разыскивать свое разграбленное имущество, генерал-губернатор Растопчин издал приказ, в котором объявил, что "все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни". И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок. Это было торжественное открытие вековой Сухаревки. Сухарева башня названа Петром I в честь Сухарева, стрелецкого полковника, который единственный со своим полком остался верен Петру во время стрелецкого бунта. Высоко стояла вековая Сухарева башня с ее огромными часами. Издалека было видно. В верхних ее этажах помещались огромные цистерны водопровода, снабжавшего водой Москву. Много легенд ходило о Сухаревой башне: и "колдун Брюс" делал там золото из свинца, и черная книга, написанная дьяволом, хранилась в ее тайниках. Сотни разных легенд — одна нелепее другой. По воскресеньям около башни кипел торг, на который, как на праздник, шла вся Москва, и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал. Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок колыхалось на площади море голов, оставляя узкие дорожки для проезда по обеим сторонам широченной в этом месте Садовой улицы. Толклось множество народа, и у всякого была своя цель. Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и не безуспешно, потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого. Вор-одиночка тащил сюда под полой "стыренные" вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, "по случаю". Сухаревка жила "случаем", нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он "укупит" у не знающего цену нуждающегося человека, или из-под полы "товарца" приобретет, а этот "товарец" иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами горькими — всегда. За бесценок купит и дешево продает... Лозунг Сухаревки: "На грош пятаков!" Сюда одних гнала нужда, других — азарт наживы, а третьих — спорт, опять-таки с девизом "на грош пятаков". Один нес последнее барахло из крайней нужды и отдавал за бесценок: окружат барышники, чуть не силой вырвут. И тут же на глазах перепродадут втридорога. Вор за бесценок — только бы продать поскорее — бросит тем же барышникам свою добычу. Покупатель необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье, мебели и прочем: "Сухаревской работы!" Ходили сюда и московские богачи с тем же поиском "на грош пятаков".

Сухаревка была особым миром, никогда более не повторяемым. Она вся в этом анекдоте: Один из посетителей шмаровинских "сред", художник-реставратор, возвращался в одно из воскресений с дачи и прямо с вокзала, по обыкновению, заехал на Сухаревку, где и купил великолепную старую вазу, точь-в-точь под пару имеющейся у него. Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое ценное сокровище! А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали его квартиру. Он купил свою собственную вазу!

Букинисты Москвы

В те времена палаток букинистов было до тридцати. Здесь можно было приобрести все, что хочешь. Если не найдется нужный том какого-нибудь разрозненного сочинения, только закажи, к другому воскресенью достанут. Много даже редчайших книг можно было приобрести только здесь. Библиофилы не пропускали ни одного воскресенья. А как к этому дню готовились букинисты! Шесть дней рыщут — ищут товар по частным домам, усадьбам, чердакам, покупают целые библиотеки у наследников или разорившихся библиофилов, а "стрелки" скупают повсюду книги и перепродают их букинистам, собиравшимся в трактирах на Рождественке, в Большом Кисельном переулке и на Малой Лубянке. Это была книжная биржа, завершавшаяся на Сухаревке, где каждый постоянный покупатель знал каждого букиниста и каждый букинист знал каждого покупателя: что ему надо и как он платит. Особым почетом у букинистов пользовались профессора И. Е. Забелин, Н. С. Тихонравов и Е. В. Барсов. Любили букинисты и студенческую бедноту, делали для нее всякие любезности. Приходит компания студентов, человек пять, и общими силами покупают одну книгу или издание лекций совсем задешево, и все учатся по одному экземпляру. Или брали напрокат книгу, уплачивая по пятачку в день. Букинисты давали книги без залога, и никогда книги за студентами не пропадали. Букинисты и антиквары (последних звали "старьевщиками") были аристократической частью Сухаревки. Они занимали место ближе к Спасским казармам. Здесь не было той давки, что на толкучке. Здесь и публика была чище: коллекционеры и собиратели библиотек, главным образом из именитого купечества. Всем букинистам был известен один собиратель, каждое воскресенье копавшийся в палатках букинистов и в разваленных на рогожах книгах, оставивший после себя ценную библиотеку. И рассчитывался он всегда неуклонно так: сторгует, положим, книгу, за которую просили пять рублей, за два рубля, выжав все из букиниста, и лезет в карман. Вынимает два кошелька, из одного достает рубль, а из другого вываливает всю мелочь и дает один рубль девяносто три копейки.

Что же в царской России читал обыватель? Одним из самых известных стал Матвей Комаров. Сегодня никто не знает такого автора, а в начале ХХ века его книжки выходили огромными тиражами: самая популярная «Славный мошенник и вор Ванька Каин» по цене 3-5 копеек могла иметь разовый тираж в 50-100 тыс. экземпляров. Вторые по популярности — песенники, сонники и письмовники. Что же это за самый популярный писатель царской России Матвей Комаров? Он жил в конце XVIII века, подлинного имени его никто не знал (первые выпуски его сочинений имели псевдоним «Житель города Москвы»). Уже в начале XIX века его обозначили как «Матвей Комаров» (тоже псевдоним). Биография автора совершенно не проработана, однако, предполагается, что он был грамотным крепостным, полсе сметри хозяйки получившим вольную. Другие популярные произведения «Матвея Комарова» – «Невидимка, история о фецком королевиче Аридесе и брате его Полунидесе, с разными любопытными повествованиями», «Повесть о приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы».

«	Среди самого прекраснейшего дня в один час темная туча покрыла чистое небо; облаки, 
как горы, ходят и волнуются, подобно черному морю, от жестокого ветра; гром, молния, град, дождь и сильная буря, 
соединясь вместе, во ужас всех живущих на земли приводило.
Все бегали, искали своего спасения; старые воздевали руки на небо, просили богов об отпущении грехов; 
младые вопиют и укрываются под кровы; жены и девицы с плачем и воплями входят в храмины и затворяются; 
земледельцы в полях не обретали своего спасения...
Младой аглинский милорд Георг, будучи в сие время со псовою охотою на поле, 
принужден был от страшной сей грозы искать своего спасения в лесу…	»

— так начинается роман Матвея Комарова о вымышленном английском аристократе, с пространным названием «Повесть о приключении аглинского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе». «Милорд Георг» выдержал множество переизданий: по 2—3 на каждое поколение русских читателей. Последнее в этой «цепочке» издание «Милорда» увидело свет в 1918 году, в типографии И. Д. Сытина, — однако, весь или почти весь тираж в том же 1918 г. был конфискован и уничтожен. В конце XX века вышли с большим «отрывом» (в 1990 и 2000 годах) ещё два репринта этой знаменитой книги. В сущности, комаровский «Милорд» является авторской обработкой анонимной рукописной повести XVII века, «История о английском милорде Гереоне и о маркграфине Фридерике Люизе». Хотя именно «Повесть о приключении английского милорда Георга...» более всего прославила Комарова, — из-за неё-то придирчивая литературная критика неустанно попрекала «автора ориентацией на низкого читателя»! А, к примеру, Н. А. Некрасов мечтал о том времени, Когда мужик не Блюхера И не милорда глупого, Белинского и Гоголя С базара понесет. (поэма «Кому на Руси жить хорошо»). С другой стороны, Л. Н. Толстой назвал Матвея Комарова «самым знаменитым русским писателем», имея в виду широчайшее распространение его сочинений в самой гуще народа. Благожелательно относился к литературному наследию Матвея Комарова и советский филолог Е. Снежко (вопреки официальной позиции СП СССР). Сам Комаров неизменно адресовал свою продукцию «грамотному простонародью». И он неплохо усвоил вкусы той среды, к которой принадлежал сам. Не только «Милорд», но и другие книги Комарова издавались и переиздавались на протяжении всего XIX века.

Лавки Охотного ряда

В прежние годы Охотный ряд был застроен с одной стороны старинными домами, а с другой — длинным одноэтажным зданием под одной крышей, несмотря на то, что оно принадлежало десяткам владельцев. Из всех этих зданий только два дома были жилыми: дом, где гостиница "Континенталь", да стоящий рядом с ним трактир Егорова, знаменитый своими блинами. Остальное все лавки, вплоть до Тверской. Трактир Егорова когда-то принадлежал Воронину, и на вывеске была изображена ворона, держащая в клюве блин. Все лавки Охотного ряда были мясные, рыбные, а под ними зеленные подвалы. Задние двери лавок выходили на огромный двор — Монетный, как его называли издревле. На нем были тоже одноэтажные мясные, живорыбные и яичные лавки, а посредине — двухэтажный "Монетный" трактир. В задней части двора — ряд сараюшек с погребами и кладовыми, кишевшими полчищами крыс. Охотный ряд получил свое название еще в те времена, когда здесь разрешено было торговать дичью, приносимой подмосковными охотниками. Впереди лавок, на площади, вдоль широкого тротуара, стояли переносные палатки и толпились торговцы с корзинами и мешками, наполненными всевозможными продуктами. Ходили охотники, обвешанные утками, тетерками, зайцами. У баб из корзин торчали головы кур и цыплят, в мешках визжали поросята, которых продавцы, вынимая из мешка, чтобы показать покупателю, непременно поднимали над головой, держа за связанные задние ноги. На мостовой перед палатками сновали пирожники, блинники, торговцы гречневиками, жаренными на постном масле. Сбитенщики разливали, по копейке за стакан, горячий сбитень — любимый тогда медовый напиток, согревавший извозчиков и служащих, замерзавших в холодных лавках. Летом сбитенщиков сменяли торговцы квасами, и самый любимый из них был грушевый, из вареных груш, которые в моченом виде лежали для продажи пирамидами на лотках, а квас черпали из ведра кружками. Мясные и рыбные лавки состояли из двух отделений. В первом лежало на полках мясо разных сортов — дичь, куры, гуси, индейки, паленые поросята для жаркого и в ледяных ваннах — белые поросята для заливного. На крючьях по стенам были развешаны туши барашков и поенных молоком телят, а весь потолок занят окороками всевозможных размеров и приготовлений — копченых, вареных, провесных. Во втором отделении, темном, освещенном только дверью во двор, висели десятки мясных туш. Под всеми лавками — подвалы. Охотный ряд бывал особенно оживленным перед большими праздниками. К лавкам подъезжали на тысячных рысаках расфранченные купчихи, и за ними служащие выносили из лавок корзины и кульки с товаром и сваливали их в сани. И торчит, бывало, из рогожного кулька рядом с собольей шубой миллионерши окорок, а поперек медвежьей полости лежит пудовый мороженый осетр во всей своей красоте. Из подвалов пахло тухлятиной, а товар лежал на полках первосортный. В рыбных — лучшая рыба, а в мясных — куры, гуси, индейки, поросята. Около прилавка хлопочут, расхваливают товар и бесперебойно врут приказчики в засаленных долгополых поддевках и заскорузлых фартуках. На поясе у них — Целый ассортимент ножей, которые чистятся только на ночь. Чистота была здесь не в моде. Главными покупателями были повара лучших трактиров и ресторанов, а затем повара барские и купеческие, хозяйки-купчихи и кухарки. Все это толклось, торговалось, спорило из-за копейки, а охотнорядец рассыпался перед покупателем, памятуя свой единственный лозунг: "не обманешь — не продашь". Беднота покупала в палатках и с лотков у разносчиков последние сорта мяса: ребра, подбедерок, покромку, требуху и дешевую баранину-ордынку. Товар лучших лавок им не по карману, он для тех, о которых еще Гоголь сказал: "Для тех, которые почище". Но и тех и других продавцы в лавках и продавцы на улицах одинаково обвешивают и обсчитывают, не отличая бедного от богатого, — это был старый обычай охотнорядских торговцев, неопровержимо уверенных — "не обманешь — не продашь". Охотный ряд восьмидесятых годов самым наглядным образом представляет протокол санитарного осмотра этого времени.

Бани

Единственное место, которого ни один москвич не миновал, — это бани. И мастеровой человек, и вельможа, и бедный, и богатый не могли жить без торговых бань. В восьмидесятых годах прошлого века всемогущий "хозяин столицы" — военный генерал-губернатор В. А. Долгоруков ездил в Сандуновские бани, где в шикарном номере семейного отделения ему подавались серебряные тазы и шайки. А ведь в его дворце имелись мраморные ванны, которые в то время были еще редкостью в Москве. Да и не сразу привыкли к ним москвичи, любившие по наследственности и веничком попариться, и отдохнуть в раздевальной, и в своей компании "язык почесать". Каждое сословие имело свои излюбленные бани. Богатые и вообще люди со средствами шли в "дворянское" отделение. Рабочие и беднота — в "простонародное" за пятак. Вода, жар и пар одинаковые, только обстановка иная. Бани как бани! Мочалка — тринадцать, мыло по одной копейке. Многие из них и теперь стоят, как были, и в тех же домах, как и в конце прошлого века, только публика в них другая, да старых хозяев, содержателей бань, нет, и память о них скоро совсем пропадет, потому что рассказывать о них некому. В литературе о банном быте Москвы ничего нет. Тогда все это было у всех на глазах, и никого не интересовало писать о том, что все знают: ну кто будет читать о банях? Только в словаре Даля осталась пословица, очень характерная для многих бань: "Торговые бани других чисто моют, а сами в грязи тонут!" И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером и бытописателем, а мне и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях, хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме того, все они имели постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.

В Сандуновские бани приходил мыться владелец пассажа миллионер Солодовников, который никогда не спрашивал — сколько, а молча совал двугривенный, из которого банщику доставался только гривенник. Парильщики не только не получали жалованья, а половину своих "чайных" денег должны были отдавать хозяину или его заместителю — "кусочнику", "хозяйчику". Кроме того, на обязанности парильщика лежала еще топка и уборка горячей бани и мыльной. "Кусочник" следит, когда парильщик получает "чайные", он знает свою публику и знает, кто что дает. Получая обычный солодовниковский двугривенный, он не спрашивает, от кого получен, а говорит: — От храппаидола... — и выругается. "Кусочник" платил аренду хозяину бани, сам нанимал и увольнял рабочих, не касаясь парильщиков: эти были в распоряжении самого хозяина. "Кусочники" жили семьями при банях, имели отдельные комнаты и платили разную аренду, смотря по баням, от двадцати до ста рублей в месяц. В свою очередь, раздевальщики, тоже не получавшие хозяйского жалованья, должны были платить "кусочникам" из своих чаевых разные оклады, в зависимости от обслуживаемых раздевальщиком диванов, углов, простенков, кабинок. "Кусочники" должны были стирать диванные простыни, платить жалованье рабочим, кормить их и мальчиков, а также отвечать за чистоту бань и за пропажу вещей у моющихся в "дворянских" банях. Революция 1905 года добралась до "кусочников". Рабочие тогда постановили ликвидировать "кусочников", что им и удалось. Но через два года, с усилением реакции, "кусочники" опять появились и существовали во всей силе вплоть до 1917 года. Бичом бань, особенно "простонародных", были кражи белья, обуви, а иногда и всего узла у моющихся. Были корпорации банных воров, выработавших свою особую систему. Они крали белье и платье, которое сушилось в "горячей" бане. Делалось это следующим образом. Воры "наподдавали" на "каменку", так, чтобы баня наполнилась облаком горячего пара; многие не выдерживали жары и выходили в мыльню. Пользуясь их отсутствием, воры срывали с шестов белье и прятали его тут же, а к вечеру снова приходили в бани и забирали спрятанное. За это приходилось расплачиваться служащим в банях из своего скудного содержания. Была еще воровская система, практиковавшаяся в "дворянских" отделениях бань, где за пропажу отвечали "кусочники". Моющийся сдавал платье в раздевальню, получал жестяной номерок на веревочке, иногда надевал его на шею или привязывал к руке, а то просто нацеплял на ручку шайки и шел мыться и париться. Вор, выследив в раздевальне, ухитрялся подменить его номерок своим, быстро выходил, получал платье и исчезал с ним. Моющийся вместо дорогой одежды получал рвань и опорки. Банные воры были сильны и неуловимы. Некоторые хозяева, чтобы сохранить престиж своих бань, даже входили в сделку с ворами, платя им отступного ежемесячно, и "купленные" воры сами следили за чужими ворами, и если какой попадался — плохо ему приходилось, пощады от конкурентов не было: если не совсем убивали, то калечили на всю жизнь. Во всех почти банях в раздевальнях были деревянные столбы, поддерживавшие потолок. При поимке вора, положим, часов в семь утра, его, полуголого и босого, привязывали к такому столбу поближе к выходу. Между приходившими в баню бывали люди, обкраденные в банях, и они нередко вымещали свое озлобление на пойманном... В полночь, перед запором бань, избитого вора иногда отправляли в полицию, что бывало редко, а чаще просто выталкивали, несмотря на погоду и время года. В подобной обстановке с детских лет воспитывались будущие банщики. Побегов у них было значительно меньше, чем у деревенских мальчиков, отданных в учение по другим профессиям. Бегали от побоев портные, сапожники, парикмахеры, столяры, маляры, особенно служившие у маленьких хозяйчиков — "грызиков", где они, кроме учения ремеслу, этими хозяйчиками, а главное — их пьяными мастерами и хозяйками употреблялись на всякие побегушки. Их, в опорках и полуголых, посылали во всякое время с ведрами на бассейн за водой, они вставали раньше всех в квартире, приносили дрова, еще затемно ставили самовары. Измученные непосильной работой и побоями, не видя вблизи себя товарищей по возрасту, не слыша ласкового слова, они бежали в свои деревни, где иногда оставались, а если родители возвращали их хозяину, то они зачастую бежали на Хитров, попадали в воровские шайки сверстников и через трущобы и тюрьмы нередко кончали каторгой. С банщиками это случалось редко. Они работали и жили вместе со своими земляками и родственниками, видели, как они трудились, и сами не отставали от них, а кое-какие чаевые за мелкие услуги давали им возможность кое-как, по-своему, развлекаться. В праздники вместе с родственниками они ходили на народные гулянья в Сокольники, под Девичье, на Пресню, ходили в балаганы, в цирк. А главное, они, уже напитавшиеся слухами от родных в деревне, вспоминая почти что сверстника Федьку или Степку, приехавшего жениться из Москвы в поддевке, в сапогах с калошами да еще при цепочке и при часах, настоящим москвичом, — сами мечтали стать такими же. Родные и земляки, когда приходило время, устраивали им кредит на платье и обувь. Белье им шили в деревне из неизносимого домотканого холста и крашенины, исключая праздничных рубашек, для которых покупались в Москве кумач и ситец. На рынке банщики покупали только опорки, самую необходимую обувь, без которой банщику обойтись нельзя: скоро, и все-таки обут. В работе — только опорки и рванье, а праздничное платье было у всех в те времена модное. Высший шик — опойковые сапоги с высокими кожаными калошами. Заказать такие сапоги было событием: они стоили тринадцать рублей. Носили их подолгу, а потом делали к ним головки, а опорки чинились и донашивались в бане. Верхнее платье — суконные чуйки, длинные "сибирки", жилеты с глухим воротом, а зимой овчинный тулуп, крытый сукном и с барашковым воротником. Как и сапоги, носилось все это годами и создавалось годами, сначала одно, потом другое. Мальчики, конечно, носили обноски, но уже загодя готовили себе, откладывая по грошам какому-нибудь родному дяде или банщице-тетке "капиталы" на задаток портному и сапожнику. В ученье мальчики были до семнадцати-восемнадцати лет. К этому времени они постигали банный обиход, умели обращаться с посетителями, стричь им ногти и аккуратно срезывать мозоли. После приобретения этих знаний такой "образованный" отрок просил хозяина о переводе его в "молодцы" на открывшуюся вакансию, чтобы ехать в деревню жениться, а то "мальчику" жениться было неудобно: засмеют в деревне. Готовясь жениться, произведенный в "молодцы" отправлялся на Маросейку, где над воротами красовались ножницы, а во дворе жил банный портной Иона Павлов.

Английский клуб

Старейший в Москве Английский клуб помнил еще времена, когда "шумел, гудел пожар московский", когда на пылавшей Тверской, сквозь которую пробивались к заставе остатки наполеоновской армии, уцелел один великолепный дворец. Дворец стоял в вековом парке в несколько десятин, между Тверской и Козьим болотом. Парк заканчивался тремя глубокими прудами, память о которых уцелела только в названии "Трехпрудный переулок". Дворец этот был выстроен в половине восемнадцатого века поэтом М. М. Херасковым, и в екатерининские времена здесь происходили тайные заседания первого московского кружка масонов: Херасков, Черкасский, Тургенев, Н. В. Карамзин, Енгалычев, Кутузов и "брат Киновион" — розенкрейцеровское имя Н. И. Новикова. В 1792 году арестовали Н. И. Новикова, его кружок, многих масонов. После 1812 года дворец Хераскова перешел во владение графа Разумовского, который и пристроил два боковых крыла, сделавших еще более грандиозным это красивое здание на Тверской. Самый же дворец с его роскошными залами, где среди мраморных колонн собирался цвет просвещеннейших людей тогдашней России, остался в полной неприкосновенности, и в 1831 году в нем поселился Английский клуб. Лев Толстой в "Войне и мире" так описывает обед, которым в 1806 году Английский клуб чествовал прибывшего в Москву князя Багратиона: "...Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами". Вот они-то и переехали на Тверскую, где на воротах до сего времени дремлют их современники — каменные львы с огромными, отвисшими челюстями, будто окаменевшие вельможи, переваривающие лукулловский обед. Они смотрят безучастно на шумные, веселые толпы экскурсантов, стремящиеся в Музей Революции, и на пролетающие по Тверской автомобили... Так же безучастно смотрят, как сто лет назад смотрели на золотой герб Разумовских, на раззолоченные мундиры членов клуба в парадные дни, на мчавшиеся по ночам к цыганам пьяные тройки гуляк... Так же безучастно смотрели они в зимние ночи на кучеров на широком клубном дворе, гревшихся вокруг костров. Одетые в бархатные, обшитые галуном шапки и в воланы дорогого сукна, кучера не знали, куда они попадут завтра: домой или к новому барину? Отправит ли их новый барин куда-нибудь к себе в "деревню, в глушь, в Саратов", а семью разбросает по другим вотчинам... Судьба крепостных решалась каждую ночь в "адской комнате" клуба, где шла азартная игра, где жизнь имений и людей зависела от одной карты, от одного очка... а иногда даже — от ловкости банкомета, умеющего быстротой рук "исправлять ошибки фортуны", как выражался Федор Толстой, "Американец", завсегдатай "адской комнаты"... Тот самый, о котором Грибоедов сказал: Ночной разбойник, дуэлист, В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, И крепко на руку нечист... И, по-видимому, "Американец" даже гордился этим и сам Константину Аксакову за клубным обедом сказал, что эти строки написаны про него... Загорецкий тоже очень им отдает. Пушкин увековечил "Американца" в Зарецком словами: "Картежной шайки атаман". Это был клуб Фамусовых, Скалозубов, Загорецких, Репетиловых, Тугоуховских и Чацких. Конечно, ни Пушкин, ни Грибоедов не писали точных портретов; создавая бытовой художественный образ, они брали их как сырой материал из повседневной жизни. Грибоедов в "Горе от ума" в нескольких типах отразил тогдашнюю Москву, в том числе и быт Английского клуба. Герцен в "Былом и думах" писал, что Английский клуб менее всего английский. В нем собакевичи кричат против освобождения и ноздревы шумят за естественные и неотъемлемые права дворян... Это самое красивое здание на Тверской скрывал ряд пристроек-магазинов. Октябрь смел пристройки, выросшие в первом десятилетии двадцатого века, и перед глазами — розовый дворец с белыми стройными колоннами, с лепными работами. На фронтоне белый герб республики сменил золоченый графский герб Разумовских. В этом дворце — Музее Революции — всякий может теперь проследить победное шествие русской революции, от декабристов до Ленина.

Студенты

Полунищий, плохо одетый, полуголодный, вечно ищущий место гувернера или репетитора, перебивающийся с воды на хлеб - таким предстает перед нами типичный студент второй половины XIX века. Для большинства студентов основными источниками средств существования были репетиторство, гувернерство, частные уроки, переводы, работа переписчиком. Большая часть этих видов деятельности не имела никакого отношения к профессиям, которым студенты обучались в институтах. Значительная доля студентов работала, притом не только в пору учебного процесса, но и в летнюю, вакационную. При этом уже в конце ХIХ - начале ХХ вв. "зловещей спутницей студенческой повседневности" была безработица. Чаще всего не могли получить выгодного места и бедствовавшие студенты. Почти неразрешимой задачей для них было найти такой заработок, который бы не отнимал большого количества времени и обеспечивал прожиточный минимум. В Москве работодатели избегали иметь дело с теми, кто проживал в "студенческом лагере" (Бронные или "Живодерка", Грузины). Особенной неприязнью пользовались обитатели общежития для студентов-бедняков - пресловутой "Ляпинки" и злачных "Гиршей", а также доходных домов на Бронной, являвшихся царством хозяек-квартиросдатчиц, которые жили за счет квартирантов - в основном, студентов. Как правило, последние скрывали компрометировавшее их место жительства. Ломбарды и ростовщические конторы, где можно было закладывать и перезакладывать какие-то личные вещи, вплоть до собственной одежды, служили студентам подспорьем в тяжелые минуты. Хотя и был студент обижен жизнью, терпя тяготы и лишения, однако это не мешало ему от души предавался празднованиям и гуляниям. Студенческие праздники - особая традиция. В отличие от остальных "пирушек" они отличались свободолюбием, каким-то особым патриотизмом и всепоглощающим братством. Пожалуй, самый известный и старинный праздник - Татьянин день, он отмечается 25 января, в тот день, когда наконец-то "закрыта" зимняя сессия. В описаниях празднования Татьяниного дня обычно больше всего рассказывается о том, как много было выпито, и кто как куролесил. Все это сопровождается массовыми гуляньями. Ни один мороз не заставит студента в этот знаменательный день остаться дома. А.П. Чехов в одном из своих ранних фельетонов 1885 года писал о московском студенческом празднике: "В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, и то благодаря тому, что она замерзла… Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают стерляди…".

Студенческое христианское движение конца 19-начала 20 века

Во второй половине XIX – начала XX в. понятия «студент» и «революционер» были почти синонимами, и «тот не считался настоящим студентом, кого не били полицейские и жандармы, кто не отсидел своей порции в участке или тюрьме». Студенчество рубежа XIX – XX вв. традиционно считалось самой либерально настроенной частью русской молодежи. Начиная с 1899 г. студенческие волнения носили почти непрерывный характер. «Московский студент всегда немножко голодает... после обеда, остальное время - просто голодает. И, кажется, никогда студент не может сказать, положа руку на сердце: «Я сыт», - констатировал знаток быта московского студенчества П. Иванов. И далее: «Молодые студенты - вечные скитальцы - цыгане квартир». Бедность и бесприютность во все времена были спутниками российского студенчества, в значительной степени происходившего из многосословной демократической среды. Даже в Петербурге, самом населенным студентами городе, около трети студентов были «нуждающимися». По всей России студенты находились в бедственном положении. Во все времена студенты всегда тянулись друг к другу, стремились к общению и совместному труду, пытались вместе решать проблемы, защищать свои права, объединяясь в сообщества. Самая активная часть студенчества занималась борьбой за свои интересы в рамках учебных дел. Академическое движение со второй половины XIX в. разворачивалось в основном вокруг вопроса об автономии университетов и «определенной экстерриториальности, независимости студенчества от официальных властей». Руководящими органами студенческого движения в основном были землячества – полулегальные организации, объединявшие учащихся по месту их рождения или обучения в гимназиях и семинариях. Кроме академического движения в студенческой среде развивалось профсоюзное движение и студенческая «самопомощь». В этих условиях в 1899 г. в России возникло, а с 1903 г. развивалось как самостоятельное, студенческое христианское движение. Студенческое христианское движение в России было полулегальным практически во все время своего существования, в первую очередь из-за интерконфессиональности, которое оно проповедовало, что шло вразрез с позицией официальной православной церкви. Основным принципом христианского студенческого движения был интерконфессионализм (объединение представителей разных конфессий). Руководителями движения не единожды подчеркивалось: «Именно эта черта нашего движения делает его особенно интересным и дает ему возможность достигнуть замечательных результатов. Каждая национальность, вступая в Союз должна сохранить свою самоличность и проявить на благо всего движения характерные черты своей народности». В состав Союза принимались все студенты, независимо от того, к какой церкви они принадлежали, и требовалось только, «чтобы руководители местных союзов были такие лица, которые веруют во Иисуса Христа, как Бога и Спасителя своего и согласны работать на принципах Союза». Более того, запрещалось вести пропаганду в пользу той или иной конфессиональности. Подчеркивалось, что христианский студенческий кружок не должен брать на себя функции, которые являются исключительно функциями церкви. Считалось, что кружок – явление временное в жизни каждого студента, а связь с церковью – пожизненная. Студенческие христианские кружки, появлявшиеся в России, призваны были дать возможность общения и между разными конфессиями, и между разными высшими учебными заведениями. Организатором, идейным вдохновителем и руководителем студенческого христианского движения в России был Павел Николаевич Николаи. Благодаря дипломатической карьере своего отца Павел Николаи уже в раннем возрасте познакомился с разными европейскими странами, он свободно говорил на русском, французском, немецком, английском, финском, шведском языках, а также знал греческий и латынь. Закончив юридический факультет Петербургского университета, он поступил на службу в канцелярию Сената, и это должно было стать началом блестящей чиновничьей карьеры. Однако ни его личные качества, ни слабое здоровье, ни, как это ни странно, воспитание, не способствовали его продвижению по службе. В 1899 г. П.Н. Николаи оставил должность в Сенате, чтобы посвятить себя студенческому христианскому движению. Николаи всегда занимался благотворительностью, посещал петербургские больницы, проповедовал городским извозчикам. С 1896 по 1908 г. Павел Николаи занимается миссионерством в исправительных учреждениях. Он посещает тюрьмы от Архангельска до Екатеринбурга, Красноярска, Иркутска и др. сибирских городов. Создание студенческого христианского движения в России стало новым этапом в жизни П.Н. Николаи. До 1905 г. говорить о массовости студенческого христианского движения не приходится. Противодействие, на которое наталкивались все начинания П.Н. Николаи и других руководителей движения, было слишком сильным и со стороны властей и со стороны полиции. Активно выступала против движения церковь, не только православная, но и католическая, и протестантская. Все они выступали против идеи интерконфессиональности, считая ее вредной. На духовные лекции народу приходило очень мало. Приходили больше студенты из протестантских семей, православные боялись. В 1905 г. благодаря провозглашению свободы совести, давление властей на студенческое христианское движение ослабевает. С другой стороны, проявляется негативное отношение к движению политических партий и течений. Николаи вспоминал: «Ощущается враждебность…среди революционного студенчества и политических деятелей, которые, не доверяя нам, принимают нас за черносотенцев или монархистов, а эти последние считают нас анархистами и врагами церкви и государства». Несмотря на это, численность студенческих библейских кружков резко возрастает. В 1906 г. в одной только Москве насчитывалось 20 кружков студентов. Как часть студенческого христианского движения возникает женское движение курсисток, которое становится более массовым и активным, чем студенческое движение. Количество студенток (курсисток) в высших учебных заведениях с конца XIX в. быстро росло, уровень образования женщин приближался к уровню образования мужчин. В 1905 г. в Петербурге была проведена первая студенческая христианская конференция в России под председательством П.Н. Николаи. На ней присутствовали делегаты от кружков студентов и курсисток, а также несколько человек «интересующихся». На конференции были провозглашены основные принципы деятельности русского студенческого христианского союза: изучение Евангелие; распространение христианской нравственности; корпоративный принцип работы среди студентов, поскольку «в студенческой среде студент и курсистка чувствуют себя как дома, меньше стесняются, искренне рассказывают о своих ошибках и сомнениях и свободнее работают для доброго дела»; внеконфессиональность; «федеративный принцип» в отношении к политике – «нам нет дела до политических взглядов наших членов, наш кружок выше всяких политических тенденций, т.е. беспартийный». Делегатами был выдвинут лозунг: «Мы начинаем работу с себя!». Они говорили: «Перед нами прежде всего благо нашего поколения, его будущность». Таким образом, в начале XX в. в России появилось интерконфессиональное студенческое христианское движение. Своей главной задачей руководители движения считали возрождение духовной нравственности у студенчества путем изучения Евангелия.

Быт студента

Поскольку слишком удаляться от университета школярам не хотелось, а средств больших у них не было, искались квартиры подешевле и не слишком далеко от Моховой. Такие находились на Ленивке, кое-где по арбатским переулкам, но особенно часто в районе между Никитской и Тверской. Именно здесь постепенно и сложился собственный московский «Латинский квартал», занимавший обширную территорию вокруг Малой и Большой Бронных с Патриаршими прудами, Козихой и Палашевским переулком. Всю эту местность для краткости именовали «Козихой». Здесь стояли по преимуществу небольшие и неказистые деревянные домики, в которых селилась тоже неказистая публика — мастеровые, мелкие торговцы, «девицы, живущие от себя». Здешние квартиры, а чаще комнаты «от жильцов», были обычно очень плохи: нередко проходные или расположенные в самых неудобных местах (рядом с уборной, с окнами на помойку), темные, сырые и холодные, обставленные мебельной рухлядью и удручающие разного рода бытовыми шумами — грохотом и скрежетом из мастерских, младенческими воплями, семейной перебранкой и т. п., но небогатому студенту редко приходилось привередничать. Комнаты снимали в складчину; жили по нескольку человек — по двое, по четверо. Соответственно, обстановка состояла в койках, столе, полке с книгами и часто продранном диване с торчащими пружинами, на котором устраивался на ночлег кто-нибудь из пока бездомных товарищей. Под койки задвигались сундучки или корзины с личным имуществом студентов. Имущества было мало. Случалось, что на четверых квартирантов приходилось две пары сапог, так что ходить на лекции и по делам приходилось по очереди. К 1860-м годам на Козихе было уже изрядное число больших и малых доходных домов, занятых исключительно студенческими квартирами. Держали такие квартиры «съемщицы», которые часто со временем так входили во вкус студенческой атмосферы и так сживались со своими постояльцами, что и сами становились как бы частью университетской жизни. «У съемщиц и студентов все было общее, так что благосостояние одного заметно отражалось на довольстве другого. То же явление замечалось и в крайности. Студенты в нужде нередко прибегали к своим домовым хозяйкам, а последние сплошь да рядом делили с ними и горе, и радость, и в первом случае несли к какому-нибудь Чистякову в залог последний свой скарб, чтобы только выручить своего квартиранта из нужды. Они до такой степени проникались интересами своих жильцов, что как будто даже сами специализировались. Съемщицы иначе не считали своих жильцов, как за близких родных: „у нас, у медиков“, „у нас, у юристов“». Полностью студенческими были дома Саморуги на углу Сивцева Вражка, снизу доверху занятый такими «съемщицами», дом Иевлева, позднее Гатцука, на Никитском бульваре рядом с маленькой церковью Святого Феодора Студита, где похоронены родители Суворова, а с 1880-х годов — вошедшие в студенческое предание «Гирши» на Большой Бронной (дома Гирша). Здесь в нескольких мрачноватых корпусах было 123 квартиры, также снимаемых хозяйками, которые пускали квартирантов-студентов. Злые языки утверждали, что изначально эти дома строились под казармы, но по окончании строительства специальная комиссия их забраковала, и в результате получились студенческие дома, но обитатели «Гиршей» на судьбу особо не жаловались, а позднее даже с ностальгией вспоминали о проведенных здесь «веселых деньках». Со временем Козиха обзавелась множеством и специально студенческих пивных, трактиров и дешевых ресторанчиков, среди которых наибольшей известностью пользовались «Международный» ресторан на Страстной площади, пивная «Седан» (в конце века изменившая название на «Длинный Том») у Никитских ворот и расположенная напротив нее круглосуточная чайная. Многие из здешних лавок также ориентировались на студентов и широко открывали им кредит. Знаменита среди студентов была мелочная лавочка некоего Чистякова, о котором уже упоминалось, находившаяся у храма Святого Спиридония на углу Спиридоновского переулка. В своей лавке он продавал табак, папиросные гильзы, свечи, сахар, чай, кое-какую гастрономию — всё, востребованное студентами, а помимо этого потихоньку и нелегально занимался ростовщичеством, давая деньги под заклад. В заклад же он принимал абсолютно всё: литографированные лекции, домашний скарб, музыкальные и измерительные инструменты, как уверяли, даже кошек, которых приносили студенты. За студенческий мундир, когда их отменили (и появляться в них было запрещено), давал он по 75 копеек — немалые деньги для нищих школяров. В теплое время по переулкам Козихи и близлежащему Тверскому бульвару вечерами слонялись обитатели «Латинского квартала» — бородатые, часто навеселе, в красных рубахах и форменных фуражках, сдвинутых на затылок, нередко с дубинами, заменявшими им пижонские тросточки. Пересмеивались с белошвейками, задирались с извозчиками и городовыми, у ворот на лавочках распевали песни под гитару. Есть в столице Москве Очень шумный квартал — Он Козихой Большой прозывается — От зари до зари, лишь зажгут фонари, Вереницей студенты шатаются. Помимо «Латинского квартала», где селились в основном юристы, естественники и словесники, привлекательным для малоимущих студентов-медиков был район Грачевки и близлежащей Рождественки. Из-за обилия двусмысленных заведений с красными фонарями это место не привлекало приличную публику, зато квартиры здесь были дешевы. К тому же неподалеку находились Екатерининская больница и университетские клиники, в которых студенты проходили практику, так что выгода была сплошная и очевидная. В молодые годы пожить здесь довелось и студенту-медику Антону Чехову, сменившему на Грачевке несколько адресов. В середине века к университету начали прибавляться в Москве другие высшие учебные заведения и армия студентов возросла многократно. Теперь в Москве имелось и Высшее техническое училище, студенты которого оккупировали под жительство в основном Покровскую улицу (нынешнюю Бакунинскую) и Консерваторию, в которой учились не только молодые люди, но и барышни. Эти селились чаще на Большой Никитской и в прилегающих переулках. Возле Мясницкой (хотя и не только здесь) находили себе пристанище воспитанники Училища живописи, ваяния и зодчества. Поначалу очень оригинальным вузом, впитавшим многие идеалистические воззрения 1860-х годов, была основанная в 1865 году Петровская земледельческая и лесная школа, вскоре получившая статус академии. Разместилась она в нескольких верстах от Москвы, в бывшем имении графов Разумовских — Петровско-Разумовском, где имелись огромный парк, множество прудов и остатки графской роскоши в виде оранжерей, павильонов, гротов и т. п. Создатели академии исходили из того, что высшее образование стремятся получить сплошь люди идейные и сознательные, желающие принести максимальную пользу обществу, и потому ее устав предусматривал прием всех желающих, без экзаменов и аттестатов. Лекции были общедоступными; кроме постоянных слушателей могли ходить и посторонние, внося символическую плату в 16 копеек за лекцию. Переходных экзаменов не было, только выпускной экзамен для лиц, желающих получить диплом. Сдавать выпускной можно было в любые сроки, хотя вообще курс предусматривался трехгодичный. На студентов в целом смотрели, «как на граждан, сознательно избирающих круг деятельности, и не нуждающихся в ежедневном надзоре». Результаты подобного либерализма не замедлили сказаться. «В академию налетели отовсюду лентяи, не одолевшие в гимназии бездны премудрости, помещичьи сынки, выгнанные из низших классов, которым родители пожелали наиболее легким способом дать звание студентов. (…) В парке, по уединенным дачам в лесу, над прудами, в весенние и летние ночи от зари и до зари гремели песни, шли попойки, и Москва была полна рассказами о необыкновенных выходках петровских студентов, вроде, например, внезапного появления перед публикой, гуляющей по главной аллее парка, какого-нибудь гуляки, выходящего из пруда в костюме Аполлона Бельведерского. Отсутствие контроля и принуждения привело к тому, что некоторые студенты экзаменовались много раз, зная лишь часть курса, в надежде на то, что, наконец, попадется счастливый билет… Идеалисты профессора, участвовавшие в создании устава, не находили теперь аргументов в его защиту» Уже в 1870-х годах некоторые из сочувствующих малоимущим студентам московских благотворителей снова стали открывать для них общежития. Так, в середине 1870-х годов на Большой Дмитровке братьями-купцами Н. И. и М. И. Ляпиными было открыто бесплатное благотворительное общежитие для студентов университета и Училища живописи, ваяния и зодчества (в конце века сюда стали принимать и учащихся остальных московских вузов). После кончины основателей «Ляпинка», как ее называли, содержалась на оставленный ими капитал. Сюда принимали всех желающих, но среди студенчества как-то сразу стало считаться, что «Ляпинка» — самый последний выход, когда уже ничего другого не остается, и попасть сюда — значит, окончательно опуститься на дно, откуда очень трудно потом выбраться. В двух корпусах «Ляпинки» находилось 34 «номера», рассчитанных примерно на 120 человек. Три этажа, соединенные железной лестницей, были прорезаны узкими длинными коридорами. Левая сторона коридора была капитальной, с редко поставленными окнами, а справа были отгорожены собственно общежитские помещения. Каждые три номера были разделены капитальными стенами, а между собой и от коридора они разгораживались легкими деревянными перегородками, не доходящими до потолка и с решеткой наверху. Соответственно, слышимость к «номерах» была превосходная. В конце коридора имелся закуток с двумя кранами и уборной за перегородкой. «Номер» был рассчитан в среднем на четыре человека. Никаких роскошеств не предусматривалось: жидкие тюфяки, грубое толстое белье на койках, табуретки вместо стульев, жестяная лампочка под потолком, стены, выкрашенные темно-коричневой краской. Убираться, как предполагалось, должны были сами студенты, но никто из них этого не делал, поэтому полы вечно были завалены мусором, а койки и столы разным хламом. Раз в месяц немногочисленная прислуга переменяла постельное белье и мыла полы в коридорах. Во флигеле во дворе находилась столовая — деревянные столы без скатертей, лавки, окошко раздачи, буфет. Бесплатно выдавался только кипяток. За две копейки можно было получить крошечный фунтик из грязной газеты с чайной заваркой и три куска сахару. Обед из двух блюд стоил 15 копеек. На них полагалась миска очень горячих щей с мясом и одна сосиска с гречневой кашей, воняющей скверным салом. Кроме вконец отчаявшихся, почти потерявших надежду на заработок студентов-бедняков, оказавшихся временно исключенными из университета за невнесение платы за учение, в «Ляпинке» оседали вечные студенты (которые из-за нехватки денег постоянно откладывали сдачу экзаменов и могли продолжать числиться в университете до тридцати-сорокалетнего возраста), алкоголики (среди студентов их встречалось не так уж мало), а также окончившие курс, но так и не приискавшие места работы. Из последних иногда образовывались «вечные ляпинцы», которые навсегда оставались жить в общежитии, кормясь случайными заработками и постепенно спиваясь. В других подобных учреждениях дела обстояли повеселее. В 1880 году неподалеку от Арбатских ворот в Филипповском переулке почетный гражданин Лепешкин открыл студенческое общежитие на 40 человек, со столовой, библиотекой и спальнями на одного-двоих. Студенты (сюда принимали университетских) находились здесь на полном бесплатном содержании. Почин понравился в Москве и вызвал подражания, так что скоро при университете имелось уже несколько вполне комфортабельных общежитий, содержавшихся как за счет благотворителей, так и казны. Здесь были чистые, теплые и хорошо обставленные комнаты, собственные аптеки, столовые, в которых суп и чай можно было брать без ограничений, а по воскресеньям пекли сладкие булки, иногда даже спортивные уголки с какой-нибудь трапецией и шведской стенкой, а в самом конце века, представьте себе, иногда и телефоны; и звукоизоляция была хорошая, и возвращаться можно было сколь угодно поздно, — словом, это был студенческий рай… — только мест на всех в благотворительных общежитиях не хватало, а в казенном полагалось платить: 300 рублей за девять месяцев, и вперед требовали плату за полгода. Конечно, материальный уровень учившихся в Москве студентов был различен. Кто-то принадлежал к богатым семьям и мог себе позволить ежедневно обедать в ресторанах и даже разъезжать в собственных экипажах на кровных рысаках. Кому-то везло получить стипендию, что в сочетании с присылаемыми из дома деньгами давало возможность ни в чем особо не нуждаться. Большинство же студентов, едва начав учиться, принимались на опыте осваивать искусство самой жесткой экономии. В среднем иногородний студент получал из дома рублей 25 в месяц, не считая тех средств, которые шли непосредственно на оплату учебы: на это уходило около ста рублей в год. Из получаемых денег нужно было платить за жилье (рублей 10–15), за обед в кухмистерской или в столовой Общества для пособия нуждающимся студентам (семь с полтиной в месяц), покупать мыло, табак, бумагу, чернила, керосин для настольной лампы, чай, сахар и хлеб на завтрак и ужин, платить за баню, за стирку белья, за починку сапог, отсылать письма домой, платить за врача и лекарства, если ненароком заболеешь… А ведь были еще учебники, на которые уходило от 10 до 50 рублей в год, и, самое главное, форма, которая то вводилась в употребление, то отменялась, и тем напрямую влияла на благосостояние различных поколений студентов. Вообще денег катастрофически не хватало. Как только ни экономили студенты: хлеб брали вчерашний, на копейку дешевле, чай пили самый плохой и только вприкуску (внакладку выходило дорого). Питались вообще скудно и считая каждый грош. Не случайно бытописец московского студенчества конца века П. Иванов замечал, что у студента «самое любимое — то, чего „больше дают“ на меньшую сумму». Покупали страшно вонючий сыр (20 копеек фунт), колбасу (от 20 до 25 копеек), а когда оказывалось совсем плохо — черный хлеб (его фунт стоил копейку) и соленые огурцы. Фунта (409,5 грамма) колбасы или сыру хватало на четыре дня, а символом роскошной жизни у московского студенчества второй половины столетия были сосиски, которых фунт съедался почти в один присест, а стоил 28 копеек, что было ужасно не экономично. Бывали и дни полной бескормицы, когда ползущий на лекции школяр вспоминал ломоносовское «Науки юношей питают, отраду старцам подают» и, горестно вздыхая: «Нет, науки юношей не питают…», болезненно морщился возле каждой пекарни, из которой раздражающе тянуло свежевыпеченным хлебом. В баню ходили раз в два месяца, нательное белье меняли раз в две недели, а то и раз в месяц, чтобы сэкономить на прачке, к парикмахеру вовсе не ходили, обходясь, когда чрезмерно зарастали, домашней стрижкой и отращивая бороду, домой писали раз в месяц (почтовые расходы!). Учебники и литографированные лекции покупали на Толкучке или у сторожа в университетской «шинельной», которому их сдавали на комиссию отучившиеся студенты. В театр норовили попасть «зайцем»: даже 30 копеек за билет на галерку для большинства было непосильным расходом. При этом были студенты, чей доход составлял гораздо меньше 25 рублей, и им приходилось влачить в буквальном смысле слова полуголодное существование.

Храмы и церкви России

Храм Василия Блаженного в Москве

Православный храм на Красной площади в Москве. Строительство собора велось с 1555 по 1561 год. Собор объединяет одиннадцать церквей (приделов), часть из которых освящена в честь святых, дни памяти которых пришлись на решающие бои за Казань.

Храм Христа Спасителя в Москве (Храм Рождества Христова)

Кафедральный собор Русской православной церкви. Существующее сооружение, построенное в 1990-х годах, является воссозданием одноимённого храма, разрушенного в 1931 году. Построен в честь победы в Отечественной войне 1812 года Александром I.

Храм Николая Чудотворца на Берсеневке, в Верхних Садовниках

Православный храм Москворецкого благочиния Московской городской епархии. Построен в 1657 году. Один из древнейших храмов Москвы.

Свято-Троицкая Сергиева лавра в Сергиевом Посаде

Основана Сергием Радонежским в 1337 г. К архитектурному комплексу монастыря относятся храмы и часовни: Троицкий собор, Успенский собор, возле собора — усыпальница царя Бориса Годунова и членов его семьи; храм Сошествия Святого Духа на апостолов, надвратный храм в честь Рождества св. Иоанна Предтечи,шатровый храм Зосимы и Савватия Соловецких при Больничных палатах, храм Сергия Радонежского с трапезной, храм Смоленской иконы Божией Матери, храм в честь явления Божией Матери Сергию (Михеевская церковь), храм в честь Покрова Божией Матери (в Духовной академии), храм в честь Иоанна Лествичника (в Духовной семинарии), надкладезная часовня.

Архангельский собор (собор Михаила Архангела)

Православный храм на территории Рязанского кремля, одно из древнейших сохранившихся сооружений на территории Рязанской области. Построен на рубеже XV—XVI веков. Служил домовой церковью великих рязанских князей, позже — с конца 15 в. — место захоронения рязанских архиереев.

Спасо-Преображенский собор в Сормове

Соборный храм Сормовского благочиния Нижегородской епархии Русской православной церкви, расположенный в Сормовском районе Нижнего Новгорода. Построен в 1905 году. Московская соборная мечеть — главная мечеть Москвы, одна из крупнейших и высочайших мечетей в России и Европе. Первое здание мечети построено в 1904 году, в 2011 году оно было снесено для строительства нового, открытие которого состоялось 23 сентября 2015 года.

Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии

Неоготический собор в Москве, крупнейший католический собор в России. Построен в 1911 году.

Московская хоральная синагога

Старейшая синагога Москвы. Построена в 1891 году Александром II.

Исаакиевский собор

Крупнейший православный храм Санкт-Петербурга. Расположен на Исаакиевской площади. Кафедральный собор Санкт-Петербургской епархии с 1858 по 1929 год. Сооружение здания и работы по его оформлению продолжались с 1818 по 1858 год.

Базилика святой Екатерины Александрийской в Санкт-Петербурге

Базилика святой Екатерины Александрийской — католический храм в Санкт-Петербурге, был основан в 1716 году. Один из старейших католических храмов России. Памятник архитектуры барокко.

Соборная мечеть Санкт-Петербурга

Главная мечеть Российской империи, крупнейшая мечеть в европейской части Российской империи. Строительство 1909-1920 годы.

Большая хоральная синагога

Синагога в Санкт-Петербурге. Является центром духовной жизни евреев Санкт-Петербурга. Построена в 1893 году.